[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор

Через полчаса крекер всё-таки исчез. Я не видел, как именно, но подозревал, что Шнурок просто поглотил его, не меняя позы, одним молниеносным движением челюстей, которое было бы незаметно, если бы не тихий хруст.

Я его понимал. Во всех смыслах.

Джин не сидел без дела. Он нашёл где-то в хозяйственном ящике «Мамонта» рулон армированного скотча и тюбик герметика, и первые четыре часа молча, методично заклеивал щели в правом борту.

Кислота тварей разъела уплотнители амбразур до рыхлого крошева, и через щели тянуло сырым воздухом, от которого правый борт покрылся плёнкой конденсата. Джин работал точно. Отрезал полоски скотча одинаковой длины, промазывал герметиком край, прикладывал, разглаживал ладонью до полного прилегания.

Отрезал следующую. Промазывал. Прикладывал. Ни одного лишнего движения. Руки двигались с ритмичностью хорошо отлаженного механизма, и я подумал, что этот человек привык работать руками раньше, чем привык стрелять. Какое-то ремесло, техническое, точное, требующее терпения. Уже потом пришло оружие. Но руки помнили первое.

Когда он закончил, правый борт выглядел аккуратнее левого. Щели исчезли, конденсат перестал сочиться, и даже запах кислоты, который все восемь часов сочился в отсек сладковатой химической гарью, ослаб до едва заметного привкуса на языке.

Дюк сидел напротив, скрестив ручищи на груди, и наблюдал. Минут двадцать, как Джин превращает рваную дыру в аккуратный, герметичный шов. Потом хмыкнул. Уважительно, одним коротким выдохом через нос, каким большие мужчины отдают должное чужому мастерству, не тратя слов.

Джин не повернулся. Но я заметил, как на мгновение дрогнул уголок его губ.

Док перебирал свой рюкзак. Ампулы, перевязочные пакеты, одноразовые шприцы, пластиковые капсулы с маркировкой, которую я не мог прочитать с расстояния, но по цветовой кодировке узнавал армейский стандарт: красные — обезболивающее, синие — коагулянт, жёлтые — стимулятор, чёрные — «последнее средство», которое колют, когда колоть больше нечего и терять нечего тоже.

Потом он поднял голову и посмотрел на Алису.

Она сидела у левого борта, прислонившись к переборке. Руки сложены на коленях. Глаза закрыты. Но не спала. По тому, как чуть заметно подрагивали её пальцы на ткани брюк, по тому, как ровно и контролируемо она дышала, было видно, что она не спит, а прячется. Уходит внутрь, в место, куда нельзя последовать.

— Слушай, док, — начал Док. Он называл Алису «док», как называют коллегу, признавая равный статус. — То, как ты орудовала скальпелем в том медблоке… Я видел много рук. Полевых хирургов, реаниматологов, мясников, которые называют себя врачами. У тебя руки нейрохирурга. Чистые, точные, на три движения вперёд. Что спец такого класса забыл в этой дыре на контракте «Омега»?

Контракт «Омега» означал крайнюю степень корпоративной кабалы. Подписавший терял право расторжения на весь срок. Три года, пять, десять. Сколько пропишут, столько и сидишь. Добровольно такое подписывают два типа людей: отчаянные и беглые.

Алиса открыла глаза. Посмотрела на Дока.

— Я забыла здесь то же, что и ты, Семён. Своё прошлое. Закрой тему, — отрезала она.

Док поднял руки ладонями вверх. Примирительный жест крупного мужчины, который умеет чувствовать, когда лед под ногами слишком тонкий.

— Закрыл, — сказал он.

Он вернулся к ампулам. Алиса закрыла глаза.

Я сделал мысленную пометку. Алиса Скворцова, нейрохирург на контракте «Омега» в тыловом медблоке, где максимальная сложность операций — зашить порез и поменять сгоревший чип. Как балерину Большого театра посадить продавцом в ларёк с шаурмой. Не складывалось.

Впрочем, у каждого здесь что-то не складывалось. Включая меня.

«Мамонт» качнуло на выбоине, и из-под скамьи донёсся обиженный писк Шнурка. Где-то в кабине Фид выругался сквозь зубы. Часы в визоре показывали четвёртый час ночи по местному времени, хотя «ночь» и «день» в Красной Зоне отличались только степенью темноты.

За бортом что-то крупное прошлёпало по грязи, задев гулкий борт, и весь отсек замер на секунду, прислушиваясь. Потом шлёпанье удалилось. Все выдохнули. Никто не выдохнул вслух.

Тишину нарушил Дюк. Здоровяк устал сидеть и молчать, ему надоело смотреть в потолок, и его распирало от безделья, как перегретый котёл распирает от пара.

Он повернулся к Кире. Снайперша сидела на прежнем месте, привалившись спиной к колесу «Мамонта». Винтовка лежала на коленях. Пальцы медленно, привычно поглаживали затворную раму, снимая несуществующую пыль с металла, который и без того блестел, как новый.

— Эй, куколка, — Дюк расплылся в улыбке, которая на его разбитом бородатом лице смотрелась как бантик на бульдозере. — Ты так нежно эту винтовку гладишь, я аж завидую. Меня зовут Дюк. А тебя?

Кира не подняла голову. Пальцы продолжали скользить по металлу.

Секунда. Две. Три.

Потом она медленно подняла глаза.

Я видел этот взгляд раньше. В прицелах, на фотографиях из досье, иногда в зеркале после третьей суточной смены на разминировании. Пустой, мёртвый, абсолютно плоский, как поверхность замёрзшего озера, под которой ничего не движется. Глаза человека, для которого расстояние между «посмотреть» и «выстрелить» измеряется не решимостью, а только временем на нажатие спуска.

— Меня зовут «отойди на метр, пока я не прострелила тебе колено», — сказала Кира. Голос ровный, негромкий, без угрозы. Констатация. — Понял, техасец?

Дюк сглотнул. Улыбка сползла с его лица, как сползает краска с мокрой стены. Он поднял широкие ладони перед собой, медленно, аккуратно, как поднимают руки перед сапёрной собакой, которая оскалилась.

— Понял, — сказал он. — Понял, мэм.

И молча пересел на другой конец скамьи.

Кира опустила глаза обратно к винтовке. Пальцы вернулись к затворной раме.

Вжик. Вжик. Вжик. Ритм не сбился ни на долю секунды.

Я чуть не усмехнулся.

Вместо этого прислонил затылок к переборке и закрыл глаза. Сервоприводы «Трактора» тихо ныли на холостом ходу. Колено пульсировало. Лампы гудели. «Мамонт» качался, как колыбель, если бы колыбели делали из двадцати тонн бронестали и начиняли потными, злыми, вооружёнными людьми.

Всего десять часов до «Оазиса-2», оставалось два. Потом кладбище экскаваторов. Потом мёртвая зона Пастыря. Потом «Восток-5» и то, что ждало внутри.

Потом Сашка.

Если он ещё жив. Жив, я точно его слышал. Но с того момента все могло десять раз изменится.

Я гнал эту мысль, как гонят муху. Она возвращалась. Садилась на то же место. Жужжала.

Спектрограмма пульсировала в визоре. Полторы секунды. Удар. Полторы секунды. Удар. Сердцебиение подземного бога, который знал, что мы едем, и не торопился, потому что торопиться ему было незачем.

Мы ехали к нему. Сами. Добровольно. Восемь самоубийц в железной коробке, ползущих через его владения по тропе, которую он, возможно, оставил открытой именно для того, чтобы кто-нибудь по ней приполз.

Ловушка? Может быть.

Глава 10

Сапёр, который боится ловушек, выбрал не ту профессию. Настоящий сапёр обычно видит ловушку и всё равно идёт, просто лучше остальных понимает, что иногда единственный путь вперёд проходит через минное поле. Вопрос не в том, идти или нет. Вопрос в том, куда ставить ноги.

Я закрыл глаза плотнее. Слушал гул дизеля. Слушал, как капает вода и как Кира точит свои мысли о затворную раму.

И ждал рассвета, которого на Терра-Прайм можно было не дождаться.

«Мамонт» качнулся, переваливаясь через корягу. Шнурок пискнул под скамьёй. Спектрограмма пульсировала.

Полторы секунды. Удар. Полторы секунды. Удар.

Четыреста километров до сына. Трое суток до ответа на вопрос, ради которого я затащил восемь человек в этот бронированный гроб на колёсах.

Жив или нет.

Крекер из сухпайка оставил на языке привкус картона и несбыточных обещаний. Я проглотил и то, и другое.

Тряска ослабла на девятом часу.